Писатель

Кафе в старом городе  Иерусалима место только для своих, тут собираются и арабы, и евреи, место общего мира, где забываются разборки и обиды, где нет национальностей, возможно все это хрупкое перемирие сохраняется пока жив Махмуд — владелец этого аутентичного местечка, которое является ровесником Израиля. Гражданин без гражданства, как он себя в шутку называет, затягивается и добавляет: Пусть я и не гражданин, важнее всего, что я человек в глазах других. Гражданство от государства, уважение от людей, и последнее важнее, чем любые бумажки.

Поздний вечер, народу совсем мало, я сижу  в самом дальнем углу за небольшим столиком, где едва умещается ноутбук, чашка арабского кофе и пепельница. Воздух пропитан различными ароматами от кальянов, которые неспешно потягивали посетители, которые уже разбрелись по городу трех религий. Голоса заменила тишина и редкий кашель Махмуда, подсчитывающего дневную выручку. Он тут и хозяин, и бухгалтер и официант. Однажды я его спросил почему он сам все делает, почему  хотя бы официанта не наймет? Он ответил: «Тогда это уже будет кафе, бар, кабак, таких мест и без меня много. А я никогда не гнался за посетителями или деньгами, вы приходите сюда как в гости понимаешь? Как будто ко мне домой. Когда что-то становится деньгами, это теряет душу».

— Ты еще долго? Хочешь ключи оставлю, закроешь и занесешь позже? — присаживается он рядом.
— Нет, спасибо, мне уже ехать надо обратно на Север, завтра дел много.
— Ясно — смотрит он в монитор ноутбука — Русские буквы…
— Русские буквы…

Несмотря на возраст он до сих пор по-юношески любознателен, его интересует практически все, все, кроме политики, но особенная его страсть это литература. И книги на полках в этом месте не просто для интерьера, как во многих современных питейных заведениях, тут они что-то вроде частичек истории, души, сердца, частичек жизней тех кто их написал и тех кто их прочитал.

— Слушай у меня есть рассказ одного писателя, нужен? — оживился он.
— Не знаю. Зачем он мне?
— Ты же пишешь?!
— Херней я маюсь, а не пишу — усмехнулся я.
— Русское — херней — улыбнулся он, услышав знакомое слово — Сейчас… — он встал со стула и удалился из зала, вернувшись спустя несколько минут он положил передо мной потертую папку — Смотри, открой…

Я открыл. Обычное меню, правда очень старое, судя по замусоленным листам и ценам. Меню времен, когда в Израиле еще в ходу лиры были.

— И что это?
— Открой последние страницы, там на русском.

Отлистав несколько страниц, я увидел как аккуратным почерком был написан текст.

— Почитай, там немного, но интересно. Я пока на кухне приберу, чтобы с утра чисто было.
— А ты читал это?
— Нет, но мне один русский переводил что там написано.
— И как?
— Прочитай — улыбнулся он и пошел на кухню.

«Как вам описать это удивительное место?! Я не знаю. Я не писатель, я даже не знаю, зачем я сейчас сижу и пишу на этих листках в меню местного кафе. Возможно только с ними я могу поделиться, что у меня на душе. Скорее всего я здесь в последний раз и поеду дальше за океан. Знаете достаточно выйти из дома, чтобы начать идти, идти и идти. А куда идти уже не важно. Наверно это как наркотик, уже не можешь остановиться и обратно вернуться не можешь, потому что не куда и не к кому возвращаться.

Я приехал сюда несколько лет назад. Мои родители остались в СССР. Сказать, что уезжал я со скандалом это не сказать ничего. Кем я только не был и предателем, и неблагодарным, в общем эпитетов в свой адрес я получил много.  Мой отец член партии, вернее был им до моего отъезда, потому что после того как моя нога переступила таможенную зону, отца выгнали со всех постов, которые он занимал. Но в обрывках сообщений от матери я понял, что ни это его волновало, а то что он не смог воспитать во мне настоящего человека, свободного и независимого. Теперь по вечерам, читая своим маленьким детям Гумилева я понимаю о чем говорил отец. Свобода ведь это не выбор продуктов или одежды и даже не возможность ехать или идти куда хочешь, свобода это ощущение внутри. Но чем дальше я иду тем призрачнее это ощущение.

Ностальгия?! Нет, умоляю вас. Тут такого нет, скорее осознание того, что по сути, везде все одинаковое, лишь разные декорации и сцены. Однажды мои дети спросят про так как я жил и мне нечего будет им ответить, скажу что жил для них, что работал бежал куда-то, но ведь они могут ответить как я ответил своему отцу: А кому это все надо!? И на выходе я скажу как он: Вон пошли! Мы вытираем ноги о свое прошлое, создавая только для нас понятное будущее. И все чаще я просыпаюсь по ночам и бреду разглядывать этот чужой и странный город, который я не могу даже описать.

Сегодня пришло сообщение, что умерла мать, а за полгода до этого ушел отец. Все что я взял из дома тогда —  это небольшая статуэтка «Садко» , вернее мне ее отдала мама, сказала на память. Она очень часто в детстве рассказывала мне легенду про этого былинного героя. Он был беден, а потом разбогател. И вот сегодня дети, собираясь в школу как всегда бесились и случайно разбили ее. Из нее выпали аккуратно свернутые доллары, несколько золотых украшений и записка. В ней мать говорит, что любит меня и это от них с отцом, несмотря ни на что отец где-то у валютчиков раздобыл эти доллары для меня, на всякий случай.

Я так хочу вернуться к ним, я так виню себя за все, но понимаю что назад пути нет. Самое ужасное, что я осознаю, что ведь это я убил своих своих родителей, я. Только человек ответственен за все — за себя, за близких, за свою судьбу. Сейчас я допью остатки из этого графина пойду домой и расскажу своим детям о их бабушке и дедушке, которых они никогда не видели и никогда не увидят, расскажу им как я виноват, возможно они простят меня, как меня простили мои родители. Я искал свободу, а нашел вечный плен.»

— Ну как? — спросил Махмуд, перебирая ключами.
— История репатрианта, одна из многих — пожал я плечами — Почему ты решил что он писатель? Таких писателей миллионы — закрыл я меню и положил его на соседний столик.
— Видишь ли, Алекс… — задумался он — Ты же знаешь я люблю Хемингуэя.
— Да, я знаю. К чему ты это?
— Я дословно не помню, но он однажды сказал: «Писателем может считаться тот, кто написал в своей жизни хотя бы один рассказ. И этот рассказ должен запасть в душу хотя бы одному человеку. И изменить его жизнь».
— Довольно банально — закрыл я ноутбук.
— Возможно, но благодаря тому что мне в свое время прочитали эти строчки и перевели их, ты меня сейчас наблюдаешь.
— Как это?
— Задор, молодой бунтарь. Я ведь хотел уехать отсюда, оставить этот семейный очаг, но на примере этого человека понял, что дело не в месте, поэтому я остался тут и рад этому. Сюда приходят разные люди они любят меня, а я люблю их. Здесь могилы моих предков, на которые я всегда могу прийти. И несмотря на то,что я не имею право голосовать и так далее, я абсолютно свободен, свободен от предрассудков, оценочных суждений, я принимаю все как есть и людей принимаю такими какие они есть и мне хорошо, я понял что за все эти долгие годы жизни я никогда не был не счастлив. Знаешь почему?
— Почему?
— Мне некогда было быть несчастным. Я никогда не задумывался над тем —  Родина это для меня или нет, я не пытался как этот человек найти лучше, я понял, что нужно делать лучше там где ты есть.
— Да, возможно. Но я так не умею.
— Но благодаря таким как ты, которые так не умеют, есть такие как я, которые это умеют — улыбнулся он и похлопал меня по плечу — Тебя до вокзала подкинуть?
— Нет, спасибо, я пройдусь, а потом возьму такси.
— Хорошо, заходи, тут тебе всегда рады.
— Счастливо, Махмуд — пожал я его сухую стариковскую руку и вышел из кафе.

Город трех религий уходит в сон… Махмуд, ставший когда то свободным благодаря глупым строчкам, написанных в меню едет к своей семье, тот кто написал эти строчки возможно уже нянчит внуков и мне хочется верить, что он все-таки посетил своих родителей, пусть и слишком поздно. А эти незатейливые строки на выцветшей бумаги старого меню возможно заставят еще кого-нибудь сделать тот или выбор и обрести свою свободу…